В этом году Булату Окуджаве исполнилось бы 95. Его песня к фильму об обманутых надеждах целого поколения стала церемониальным маршем, его прекрасную прозу читают немногие, его киновоплощение в «Таинственной страсти» особо не запомнилось, а его появление на экране в «Заставе Ильича» стало киноклассикой..
В начале пути поэта советская критика назвала его "Вертинским для недоучившихся студентов", а Дмитрий Быков в своей монографии разделил людей на две группы: поклонников Окуджавы и поклонников Галича и провозгласил Булата Шалвовича реинкарнацией Блока.
Мы помним его песни для кинофильмов, способные сделать плохой фильм сносным, а неплохой – великим, гимн КСП, прозу, печатавшуюся, как, например, "Путешествие дилетантов" не в толстых литературных журналах, а в "Науке и жизни"... Все это казалось чем-то маргинально-интеллигентским с одной стороны, но маркером и знаком принадлежности к определенному кругу - с другой. Пароль: "Закрытой двери грош цена". Ответ: "Замку цена копейка". Года минули, страсти не улеглись, но представление об эпохе, именах и их значении изменилось.
И уже ясно видно, что громкие стадионные шестидесятники для нашей литературы в чем-то маргинальны, а Окуджава - поэт, являющийся продолжателем традиции Серебряного века (почти последний символист) определил мировоззрение целого поколения.
Ничего удивительного в этом нет. Мы с этим уже сталкивались. Маяковский называл Анну Ахматову – Ахматкиной, а в пьесе «Клоп» поместил Булгакова в «список умерших слов», что вызывало громовый хохот зрителей театра Сатиры, где «Клоп» был поставлен в семидесятые – ведь это были те люди, которые брали почитать на одну ночь «Мастера и Маргариту».
Примерно то же произошло и с Вертинским, который сейчас популярнее, чем 30 лет назад, и с Георгием Ивановым, тридцать лет назад практически никому неизвестными. При этом со временем стало видно и другое. Хотя многие поэтические произведения Окуджавы по отдельности достаточно уязвимы, в них есть что критиковать, но в целом они образуют монолитный корпус текстов, обладающий художественной ценностью, тайной пушкинской и явной личностной свободой, верой, пусть и не привязанной к конфессии, но видимой в том свете, который шел от его творчества.
А еще в них есть рыцарское отношение к женщине, благородство и достоинство, горькая язвительность и печальная ирония.
Да и вообще мы научились понимать, что некоторая не гладкость, шероховатость, не отполированность текста часто - признак его подлинности. Ахматова могла написать "Этот, уходя, не оглянулся, Этому я эту песнь пою..", Поэт -песенник расставил бы все местоимения по местам.
По словам Томаса Элиота, у настоящего поэта высказывание о себе всегда превращается в высказывание о своем времени…
И это справедливо…
Потертые костюмы сидят на нас прилично, и плачут наши сестры, как Ярославны, вслед, когда под крик гармоник уходим мы привычно сражаться за свободу в свои семнадцать лет.
Написал Окуджава в молодости
Не будем плакать о былом. Пускай всё так — и это дело.
Успеть бы сердцем поделиться…. – в одном из поздних стихотворений.
И между ними – время.
Время непростое и не всегда доброе. И то время, в которое людям всегда были нужны Вера, Надежда и Любовь.
Окуджава появился перед зрителями с песней, начинающейся словами «Надежда, я вернусь…»
Потом были и «Надежды маленький оркестрик», и «Я вновь повстречался с надеждой», и «Надежда, белою рукою…»
Мне не хочется писать
Ни стихов, ни прозы,
хочется людей спасать,
выращивать розы,
- сказал Окуджава в одном из ранних стихотворений…
Но писал. И спасал. Как собственно все русские поэты.
Но Окуджава не просто поэт – он поэт поющий. И значит встает вечный вопрос: можно ли и нужно ли петь Окуджаву после Окуджавы (Такие же вопросы вставали во время юбилея Высоцкого, во время юбилея Вертинского и, видимо, встанут еще не один раз).
Я бы начал отвечать на этот вопрос с того, что напомнил – Окуджава был поэтом звучащего слова. Пушкин или Блок читали свои стихи нечасто, а вот Окуджава всю свою творческую жизнь выступал перед людьми.
И это значит, что его слово должно звучать с подмостков и дальше.
Как звучать?
По-разному. И под самый простой гитарный аккомпанемент и под оркестр.
Булат Шалвович не был музыкантом (как и Вертинский), но в его песнях скрыта внутренняя музыкальность, и их аранжировки схожи с огранкой камня – они позволяют что-то подчеркнуть, что-то высветить. Не надо забывать и про его сотрудничество с Исааком Шварцем, за время которого было написано множество прекрасных «не бардовских» песен.
На концертах я исполняю песни Окуджавы и аккомпанируя себе на гитаре и в сопровождении камерного ансамбля, а мог бы петь и с симфоническим оркестром.
Вообще то, что с материалом можно работать – признак его классичности. Попробуйте выжать что-нибудь кроме пародии из неумелых стихов или песен.
И еще не могу не сказать, что творчество, собственно художественное делание или подтверждает, или опровергает все искусствоведческие концепции.
Одно дело прочесть в монографии, что Окуджава – последний символист и его творчество во многом пересекается с творчеством Вертинского, а другое услышать в концерте-спектакле «Серебряный век» и Блока, и Вертинского, и Окуджаву и убедиться, как они созвучны.
Есть две книги о страшном и тяжелом двадцатом веке – одна - «Факультет ненужных вещей» Юрия Домбровского, другая - «Упраздненный театр» Булата Окуджавы.
Обе они по большому счету о том, что есть вещи, которые никогда не станут ненужными, и театр не упраздняем, потому что честность, благородство и достоинство необходимы всегда, и нам всегда важно слово большого поэта, которое может изменить если не мир, то нас.
Народный артист России Олег Погудин.
